Рано или поздно кто-то должен был озвучить это мнение. Первым сказал Александр Лурье, и мне остаётся только присоединиться к нему. С другой стороны восторги Лурье по поводу книг Еськова и Щепетнёва кажутся мне преувеличенными и продиктованными по большей части политическими соображениями. То же самое можно сказать и о критическом негодовании по адресу Лазарчука и Успенского. Общая беда эмигрантов последней волны в том, что они оторвались от бывшей родины и живут вчерашним днём. Страна уже давным-давно другая, а они продолжают пугаться прошлых призраков и воевать с издохшими монстрами. Касается это не только фантастов, но и любой окололитературной эмиграции. Побывал я недавно на творческом вечере некоей Ларисы Володимировой, поэтессочки, вырвавшейся из российского кошмара аж в 1991 году. А вот из кагебешного кошмара бедняжка так и не вырвалась. Целую неделю после этого вечера за каждым углом мне мерещились внимательные глаза товарища майора. Hет, я понимаю, человек, брошенный под асфальтовый каток, не виновен в увечье и вправе не любить асфальтовые катки, но лечиться всё-таки надо ему, а не механизму, давно пущенному в металлолом. Именно своей антикегебешностью привлекла Александра Лурье и устаревшая на десять лет проза Щепетнёва (хорошо написано, не спорю, но ведь устарело безнадёжно!), и блестящие, но самодостаточные парадоксы Еськова. А вот Лазарчук и Успенский - не потрафили. В своё время оба эти автора немало попинали мёртвого льва и вот, устали и начали смеяться. Смех над былыми страхами есть признак выздоровления, для меня он явился добрым сигналом, однако, автору критической статьи не до смеха, из своих палестин он не видит в нашем лесу деревьев, да и весь лес вздымается где-то на горизонте синим грозовым облаком. Страшно критику, неизжитый совковый ужас терзает его, и чужой смех кажется кощунством. Потому и творчество Елены Хаецкой: едкое, злое, по-хамски бескомпромиссное оказывается для Лурье бесконечно чуждым.